Видеть не могу я тебя, ты понял?!
В этом пальтеце твоем, словно в рясе…
Говоришь, из грязи меня ты поднял?
Только где же видел ты мир без грязи?
Все мою родню презирал – ну как же:
через день скандалы с битьем посуды.
Да еще отец погорел на краже…
Черт ее побрал бы, судьбу-паскуду!
Ты-то чистоплюй, прямо ангел божий!
И не закричишь – только зубы стиснешь.
Но вся та же дрянь – и в тебе. Похоже,
до конца по жизни тебе брести с ней.
Да, согласна – все у вас поприличней:
тихие обиды до нервных колик.
Всем нужна гармония в жизни личной,
будь ты хоть профессор, хоть алкоголик.
Ну, отматери меня, стукни что ли,
песню сочини, прыгни ночью в поезд!
Выгребай всю гадость из тайных штолен!..
А не то - в объятья друзей-пропоиц!
Ой, да что с тобой говорить об этом!
Не нужна – проваливай, мир не рухнет.
Ну, а то пойдем – накормлю обедом,
или просто чаю попьем на кухне.
Локти - на скатерть!
Ну, грязный… Сама-то!
А в школу – уже идти...
Ищет на карте
пролив Каримата
мальчишка лет девяти.
Палец рисует
тайфун и цунами,
на синий нацелясь тон.
Волны танцуют,
и бьются о камень
баркасы в проливе том.
Мчатся матросы,
ругая стихию,
потуже вязать узлы.
Мания взрослых –
то боги плохие,
то жены стары и злы.
Где тебя носит,
моряцкое счастье,
в каких кабаках земных?
Прямо по носу, -
хоть с жизнью прощайся, -
ленивая пасть волны...
А на работе
усталая мама
морщинами хмурит лоб:
дело к субботе,
но виснет программа,
и сын – такой остолоп!
В правом кармашке,
мужем ведомый,
на фото скользит баркас...
Жмет на домашний:
- Ты все еще дома?
А ну-ка скорее в класс!
Посижу в придорожном трактире,
разбавляя водою бальзам...
Ничего нет милей в целом мире,
чем усталые эти глаза.
Пододвинется дембель поддатый,
спросит: тетенька, сколько Вам лет?
Ничего не отвечу солдату,
молча солью посыплю в омлет.
Я давно в облаках не витаю,
завитая, летаю в Тайланд.
Да, уже не совсем молодая,
но и ты - далеко не атлант!
Пусть кругом слабаки и слюнтяи,
что ж теперь - под колеса ложись?!
как поет мой любимый Митяев:
хоть и маленькая, но ведь жизнь!
Я вернусь загорелая с моря,
за полтинник машину словлю,
на красивом кирпичном заборе
напишу я тебе: ай лав ю!
Ты подъедешь на красном Хюндае,
спросишь: где ты была столько лет?..
Подавись ты, солдат, доедая
пересоленный мною омлет!
Еще раз - Серегин, поздравляю! Будь здоров, расти БОЛЬШОЙ!
Кто были и пели (из тех, кого помню по фамилиям): Ланкин, Данской, Полтева, Завалин, Фахртдинов, Козловский, Кислухин, Корычев, Костюшкин, оба Искаковы, Жанис и Мереке, Кравченко, Хадукин, Орешко, Зырянов, Пантелеева, Грязнова, Мошкина, Нелюбова, Востриков, Кусков, Павлюки, Альбина и Витя, кроме того, Боря, - нелюбовский барабанщик, - барабанил всем, кто этого захотел, то же самое делал Коля Кислухин со своей губной гармошкой и перкуссионными инструментами, Завалин играл на баяне Хадукину, Фахртдинов - на бас-гитаре Козловскому, кроме того пел с Корычевым, а еще с Корычевым пел Ланкин, а еще Паша пел очень трогательную песню про ежика и про Алису (вот интересно - чью?), а в это время сам ежик с помощью Володи Захарова "брел" по барабанам и грустно озирался... А "Пятый корпус" получился такого состава: Данской, Завалин, Кислухин, Ланкин, иногда Полтева.
http://radikal.ru/F/i022.radikal.ru/0907/c
Есть такие глаголы: забыть, забывать...
CD-диск "Тарелка золотая", 2003 г. на сайте "Сростки.ру"
http://www.srostki.ru/mydownloads+viewca
CD-диск "Гобелен", 2008 г.
http://www.realmusic.ru/xramova
А еще на новосибирском сайте http://lihoman.ru/alterpunk/TEXT/word-sh
" Есть человеколюбие, а есть искусствоведение.
По крайней мере, еще недавно были.
Человеколюбие - это когда человека любят, просто потому, что он есть. Потому что его можно потрогать и убедиться, что он живой. Потому что он теплый. И потому что у него мягкий живот.
Но если, наоборот, живот твердый, то это тоже может быть поводом для восхищения...
Исскуствоведение - это совсем другое.
И до сих пор еще есть люди, которые думают, что исскуствоведы занимаются изучением произведений исскуства.
Надо ли говорить, что хороший исскуствовед прекрасно понимает, что любое произведение исскуства представляет собой лишь случайный отпечаток автора, его личности, его привычек и навыков, его человеческого достоинства и недостатков...
Настоящий исскуствовед не станет восхищаться тем, что художник живой, что он твердый наощупь, что у него мягкий живот.
Он не станет восхищаться даже тем, все еще пишет картины - вопреки обстоятельствам и здравому смыслу.
Он будет рассматривать художника как некую матрицу, которая автоматически оставляет свои отпечатки в виде множества произведений исскуства - красивых и некрасивых, удачных и неудачных, настоящих и не.
И при такой точке зрения уже нет никакого смысла разглядывать отпечатки, когда можно просто въедливо и внимательно изучить саму матрицу.
И настоящий искусствовед начинает разглядывать художника - несколько отстраненно, - как некую особь, приспособившуюся жить возле исскуства.
Он никогда не обнимет художника и не прижмет его к своей груди. Нет. Он смотрит на художника, как на некое существо, способное выделять из себя нечто, и эти выделения в просторечии называются произведениями исскуства."
А вот это из предыдущей книги "Мои соседи знают о Париже", 2001 г.
"Люди произошли от разных животных. Именно поэтому у разных людей лицом являются разные части тела."
От имени героини книги - старухи: "Мужчины - крупные домашние животные".
Или вот еще: "Женщины не верят в загробную жизнь и требуют денег".
А это самое начало рассказа "Обман":
"Муж надел пиджак, схватил свой кейс и убежал на работу.
А она лежала, лежала одна, и захотелось ей вдруг реветь. И она стала реветь. Ревела, ревела, опухла вся. Потом в зеркало посмотрелась и перестала.
Что толку?
Вытащила сигарету из пачки. Закурила.
Поискала глазами, взяла книжку со столика, открыла и нырнула в нее. Вся, целиком. И растворилась - как сахар.
В книжке было хорошо..."
Небеса мои молчат, молчат,
- Music:Пока нет
